Юрий Колкер

Мир меняется. Люди все проще перемещаются из страны в страну. Обрывки многих языков смешались в столицах разных государств. И русский язык тоже можно встретить во многих странах, во многих городах. Одни его носители стараются как можно быстрее распрощаться с ненавистным прошлым и забыть язык, который им напоминает жестокую родину. Другие, наоборот, ни за что не расстанутся с правильным дикторским произношением и классическим построением фразы.

К числу последних относится и русский поэт Юрий Колкер, в 1980 году покинувший Ленинград и последние лет живущий в Лондоне и работающий на Русской службе Би-Би-Си. В родной город к братьям-писателям, свившим гнездо в Центре современной литературы и книги на набережной Макарова, забредает не часто, хотя они его всячески заманивают. Он один из тех, кто, несмотря ни на что, продолжает подтверждать народную мудрость: "Есть обычай на Руси ночью слушать Би-Би-Си". Впрочем, журналистом себя он не считает, хотя им работает, а считает себя поэтом, что официально нигде не подтверждено.

- Я был даже кочегаром - работал в котельной последние три года в Ленинграде, мы тогда добивались отъезда, и не удавалось удержаться на интеллигентной работе тем, кто подал заявление на выезд. Вообще моя биография проста: родился, учился. Сперва я родился, потом я учился, потом я за женщинами волочился. Можно стихами? Потом 30 лет я решал уравнения, но в душу ко мне заползали сомнения.

- Уравнения какие?

- Я математик по образованию.

- Это вам пригодилось?

- Как вам сказать. Я строгость люблю. В математике меня привлекала эстетика. Я начал сочинять в 6 лет, а дифференциальные уравнения начал решать в 17 лет, стало быть, не сразу я увлекся математикой, но увлекся. Ученый из меня не получился, я защитил, конечно, кандидатскую диссертацию, но это не все, потому что можно быть доктором наук, а ученым не быть. И наоборот - не быть человеком дипломированным, а быть ученым. Сплошь и рядом так. Вот вы знаете, что у Дарвина не было никакого диплома?

- А как вас занесло в котельную? Говорят, что когда уехали все люди из котельных, топить стали хуже.

- Я не уверен, что именно я хорошо топил. Натурально я работал в каком-то учреждении с апокалиптическим именем "СевНИИГиМ", выговорить невозможно.

- А что это такое?

- Северный научно-исследовательский институт гидротехники и мелиорации. У меня был хороший начальник, мне не хотелось его подводить, и когда я понял, что уже пора подавать заявление, я ушел сам, хотя, наверное, меня и так выперли бы. Не знаю. Так что я подался в газовую котельную - на паровом я работал как-то эпизодически. Приходишь в газовую котельную, закрываешь ее на крюк, машинку на стол и делаешь свое дело. Или, наоборот, ложишься, если выспаться надо после пьянки. Это все было на Уткиной даче. Подпитка была автоматическая. Спалось замечательно. У нас было так: кочегарка взорвется - кочегар не проснется. Хлопок был негромкий, там труба асбестом заложена. Сидя в кочегарке, я сделал Ходасевича, который вышел в Париже - первый комментированный Ходасевич. Это мой любимый поэт, в XX веке я никого не люблю больше Ходасевича, мне нужно было выговорить свою эстетику, но я хотел это сделать не на своих стихах, а на стихах любимого поэта. Так получился этот двухтомник Ходасевича, вышедший при "Русской мысли", там было издательство при ней, оно сейчас не функционирует.

- Почему вы выбрали местом жительства Лондон?

- А никто особенно не выбирает место жительства. Почему вы выбрали местом жительства Петербург?

- Я родилась здесь.

- А я прошел конкурс на Би-Би-Си. В 1989 году, когда я еще жил в Израиле, я сдал экзамен на перевод и голосовые тесты. Я считаю, что этот конкурс я прошел только чудом. У меня и английский тогда был отнюдь не безупречный, и дикция хромает, и запинаюсь я, даже когда свои стихи читаю, а уж если с чужим текстом дело имею - вовсе языком коснею. Тем не менее я почему-то им понравился. Причем у меня не было никакой протекции, никто мне не помогал. Так я оказался на этой поганой станции.

- Почему поганой?

- Вот вы напишете, почему, и меня погонят. А впрочем, пишите. В течение долгих лет Би-Би-Си была прекрасной организацией. Но я пришел как раз под занавес, когда всех интеллигентов начали выпирать. Где-то на рубеже 80-90-х годов во всем мире произошло незаметное такое событие. Люди перестали говорить о качестве и начали говорить об эффективности. Это совершенно негласная революция, никем не замеченная. И на Би-Би-Сях этот переход обозначился тем, что люди, читающие книжки, оказались не в чести. А уж люди, их пишущие, тем более. Не знаю, как на других радиостанциях, потому что я радио в жизни не слушал и сейчас не слушаю, своею рукою никогда приемник не включил - ни здесь, ни там. Но другие-то слушают, и у вас слушают, особенно когда здесь происходят всякие путчи.

- Какие у вас отношения с русскоязычными коллегами на Би-Би-Си?

- Разные. Но там еще остались те, кто составил славу этой службы, несколько таких людей есть там и сейчас. Например, Татьяна Берг, эта женщина была душой русской службы на протяжении 15 лет. Ее вытолкали на раннюю пенсию, хотя она старше меня на 2-3 года. У меня, кстати, пенсии никогда не будет, потому что у меня никогда не было постоянного контракта. Она продолжает вести передачу "Журнал о жизни в Великобритании, совершенно замечательный человек… Я, с вашего позволения, не буду углубляться в эту тему - когда доходит до имен, это самое трудное, так же и в поэзии. Я отлично знаю, кого люблю в современной поэзии, но если меня попросят назвать сейчас 10 имен, я буду в затруднении - некоторые люди не становятся рядом с другими. В моем списке из 10 русских поэтов окажутся 2-3 человека, которые друг друга на дух не переносят. Так же точно и здесь - я могу назвать еще нескольких коллег, замечательных, но это ничего не изменит. Большинство - это молодежь, равнодушная к русскому языку.

- А как они попали на Би-Би-Си?

- С тех пор, как началась свобода, это контрактники из Москвы и из Питера, у них российские паспорта, они не эмигранты. Раньше таких молодых на Би-Би-Си не брали. Раньше каждый, кто здесь работал, был личностью, резко очерченной индивидуальностью. А про молодых я этого не могу сказать. Возможно, это наша старческая слепота… Но я не могу не заметить равнодушие к русскому языку. Он ведь гибнет, засоряется английскими словами или, что еще хуже, английскими конструкциями.

- Чем вам доводится заниматься на Би-Би-Си? Небось, какой-нибудь литературный журнал ведете?

- Да, как же. Литература - это вне работы. А на работе никакого творчества. Поначалу я вообще попугайские обязанности имел - просто переводить и зачитывать в эфир чужие тексты, к литературе отношения не имевшие ни малейшего. Через некоторое время, когда я пообвыкся, мне предложили вести журнал по науке и технике, все-таки у меня математическое образование. Терминологию научную освоил и восемь лет гнал это в эфир.

- До сих пор гоните?

- Нет, около года я уже делаю другой журнал - "Европа". Он выходит раз в две недели и я веду его от начала до конца. Ни один человек меня не контролирует, что хочу, то и верчу. Его могут обсудить и даже осудить после того, как он вышел, но до того его даже никто на пленке не послушает. Это замечательная традиция, сохранившаяся с лучших времен Би-Би-Си. Да, говорят, что когда-то это была потрясающая организация. Платили мало - в три раза меньше, чем на "Свободе", зато это был джентльменский клуб. Когда я пришел на радиостанцию, кое-что еще осталось с этих пор. Некоторые вещи в работе основываются исключительно на доверии. Если доверие ко мне как к выпускающему есть, за мной и не следят. Если доверия нет - такого человека просто не держат на работе. Насколько мне известно, на той же "Свободе" все по-другому.

- Ваша "Европа" - это журнал какого характера?

- Поскольку он выходит раз в две недели, то, как понимаете, на актуальные события я не откликаюсь. Журнал у меня имеет уклон в культуру, историю, такой - с оглядкой на прошлое, совершенно не привязан к сегодняшнему дню.

- Насколько это далекое прошлое?

- Я могу и советское прошлое вспомнить, и Марка Аврелия, - все, что имеет отношение к Европе. Россия имеет отношение к Европе, но России я не очень касаюсь, поскольку у нас существует специальный отдел. Сейчас в этом отношении Би-Би-Си изменила себе. Всегда "Свобода" и "Голос Америки" говорили россиянам о россиянах, а Би-Би-Си говорила россиянам о том, что происходит в мире, не акцентируя специально русскую тему, считая, что о России нужно говорить ровно столько, сколько она заслуживает, не больше. Сейчас уже 5 лет функционирует специальная отдел, он называется "Радиус" и занимается тем, что рассказывает россиянам о россиянах. Мне это не нравится, но это мое мнение, которое я никогда не выскажу в эфире.

- Вы не имеете права на собственное мнение?

- Важнейшим из пунктов устава Би-Би-Си является следующий: все мнения должны быть уравновешены, ни один сотрудник Би-Би-Си не имеет права на собственное мнение в эфире. Каждое его слово - это выражение общественного мнения. Вот российские журналисты сплошь и рядом говорят от своего имени, а сотрудник Би-Би-Си не имеет права на это.

- А от чьего же имени ему вещать? От всего британского народа?

- Британский народ тут тоже не при чем. Это стандартное заблуждение - что Би-Би-Си называют государственной радиостанцией. Это негосударственная корпорация, т.е. частная по определению. Мы не выражаем точку зрения английского правительства.

- Где бы вы хотели бы жить сами, если бы у вас был свободный выбор?

- Я и в стихах объявил, что любовь должна быть взаимной. Где меня больше любят - там и хотел бы жить.

- А где вас больше любят?

- Самый лучший мой вечер, когда действительно было много народу и у людей глаза горели, был, как ни странно, в маленьком израильском городе, там сосредоточена вся израильская физика. Нигде, кажется, меня не слушали с таким воодушевлением, с таким подъемом.

- А вы читали по-русски?

- Ну конечно. Я ведь принципиальный противник переводов. Я сам, конечно, перевожу, но что я перевожу - то, что у меня вызвало душевное движение. Этот автор давно умер, уже несколько поколений назад. И это правильный путь. Переводить поэтов при жизни - в этом есть элемент профанации, как хотите. Конечно, если кто-то мною увлечется до полоумия и станет переводить, я не стану чинить препятствий, но это будет его восприятие, а не мое, он будет пытаться донести что-то из того, что он понял. Но стихи-то написаны будут им, а не мною. Бальзак говорил, что стихи переводить нельзя, и если перевод удается, это чудо всякий раз. Чудеса случаются в русской поэзии, особенно в русской их много, но что мне мои стихи по-английски, по-немецки, по-японски, они для меня пустой звук, у меня роман с русским языком, я живу этими звуками русского языка. Не знаю, что будет с этим языком, когда Россия исчезнет с географической карты. Конечно, это может произойти, ни одна страна не вечна. Рим кончился, что же говорить о России. При нашей жизни этого не случится, но исторически это произойдет.

- Но сейчас снова начинаются имперские настроения, везде говорят о великой империи.

- Что такое великая империя? Россия в экономическом плане вовсе не империя, тем более не великая.

- Мы про империю слышим по два раза на дню.

- Все претензии России на великодержавие, если говорить всерьез, сосредоточены в языке. В экономическом отношении Россия проигрывает Мексике. Колумбия сопоставима по валовому продукту с Россией. Голландия! Вы задумайтесь!

- Так они работают.

- Они работают. Но в Голландии 15 миллионов населения. А Мексика сильнее в экономическом отношении, чем Россия. И что такое Россия? Миллионы квадратных километров вечной мерзлоты, утыканные боеголовками. И где великодержавие? Великодержавие России - это русский язык, русская культура. В тот момент, когда с этим будет покончено, никакой надобности в России не будет. Все будут говорить по-английски.

- Вы в Лондоне живете уже 10 лет?

- На самом деле это пригород в графстве Хартфордшир, шестая транспортная зона, Лондон ведь очень большой, он в полтора раза больше Москвы, хотя по населению они примерно одинаковы.

- Почему?

- Видите ли, у каждого англичанина есть свой садик, мы, англосаксы, не можем без садика. Садику нужно место. Поэтому и город такой большой.

- А у вас есть садик?

- Разумеется, есть.

- А что там растет?

- Трава и розы, заросли роз. У меня такие… запущенные, дикие розы.

- Почему же вы за ними не ухаживаете?

- У меня нет времени, я работаю по 12 часов в день. И порой что-то пишу. Я же все-таки поэт - хотя книжку, которую я тут выпустил, я считаю своей последней книгой. В юности человек пишет по пять стихотворений в день, в зрелости порой - по одному в год. Я уже давно созрел. Георгий Иванов сказал: "Не Бог весть что родиться поэтом. Попробуйте умереть поэтом".

Татьяна Хмельник